Все общение здесь сводится к принципу, удачно озвученному сегодня в ночи Й-ем: "Ой, вы там так весело разговариваете! Дайте я тоже что-нибудь пиздану! Только я прослушал, о чем у вас там речь шла".

Скунсу понравилось чинить удлинитель, теперь пришивает Дену люстру на штаны вместо пуговицы. Хвалится, что все умеет по дому и его с радостью возьмут замуж.

Обожаю разговаривать с Лошадкой!
- А ты Сумерки смотрела?
- Нет.
- Ну и как, интересно?

Он уже вовсю готовится к армии, любой проблеск мысли связывается только с ней:
- Ой, вы мне кружку голубую дали. Голубые береты... Ну, за ВДВ!

***

- Вода закипает при нуле градусов.
- Ты что? Вода закипает при -1!
- Пойдем выйдем, падла!
- Ладно-ладно, при нуле!

***

Товарищ Скунс починил мне удлинитель при помощи косых глаз, двух рук, четырех отверток, древней настольной лампы, исчезнувшей люстры и б/у лоскутов изоленты

***

Только дембельнувшийся Семен машинально обращается ко всем: "А ну иди сюда, чмо!"

***

У нас весело переговариваются голубоватые газовые конфорки: за три месяца одиночества они соскучились и жалуются друг другу, как им было холодно. Нам тоже не жарко, но я лузгаю семки, а напротив меня Ден, Й и Конь обсуждают занимательные рецепты вкусных блюд - и это очень, очень, очень-очень хорошо!

Пора аккуратно соскребать с себя столичную шелуху улыбками людей, домиков и улиц. Так что в Москве вы меня найдете только по прошествии этой недели. А уже завтра днем я планирую замирать от восторга при виде чего-то подобного: солнечной прозрачности и призрачного умиротворения.




Никому не скучать!

И снова был этот сочный искус большого города: последний концерт Агаты Кристи, Григорий (и не нужно удивляться) Лепс, A-ha, еще вдруг выяснилось, что будут выступать Браво... и 50-летний юбилей Гарика Сукачева.
Этого человека пиздили задонские пацики - я не могу не интересоваться им, я не могла не пойти на его концерт, чтобы оценить, каких людей воспитывает этот бесценный город. Я слушала его диски вслед за своими братьями в малоразборчивом возрасте начальной школы; однажды, все в том же Задонске, смотрела по черно-белому телевизору его выступление на Нашествии, и поразительная энергетика даже сквозь бледноцветный мизерный экран напрочь сбивала крышу; сегодня оказалось, его фантастической харизмы и для стройно хлопающего Олимпийского чересчур много.
Это как раз очередной мужчина, который раскрашен в райские цвета небывалым артистизмом. Что бы ни ожидали от него - он все равно окажется непредсказуем; всегда похож на сильно пьяного - и это особенный шарм; он тихо, спокойно уверен в том, что здесь главный - он, что он - звезда; толстый, морщинистый, неряшливо вырубленный природой - но прекрасный! 50 лет, а так прыгает, так танцует, так зажигает атмосферу! Вроде бы важный, солидный, себялюбивый мужик, но все же юркий и солнечный пацаненок.
У него удалая, разухабистая банда, подстать песням; на саксофоне у него играет Мазаев; его долго и звонко поздравляет космическая Агузарова; Макаревич исполняет в честь его юбилея свою легендарную "Марионетки"; ему шкодливо подпевает в "Оборотне с гитарой" бомжевато-обворожительный Шнуров; всегда благостный, маленький Будда в кожаной куртке и с гитарой, Скляр идеально дополняет дуэт в неизменно теплых "А за окошком месяц май" и "А я милого узнаю по походке" (- Вот мальчик мой уехал, не вернется! - Вернется, Гарик! - Нет, не вернется!"); глупо хорохорится и безрезультатно тянет одеяло на себя чудаковатый Шахрин - и все вместе они представляли сказочный, слаженный, ребячливый и сладко довольный собой коллектив, центр которого все равно ярчайший Гарик. А с Галаниным они вспоминали Липецкое культпросвет училище (видимо, стыдно признаться, что задонское), и я понимаю, в чем особенная радость, связующая меня с ним намного прочнее и интереснее, чем прочий зал: быть может, для него слова "порядок", "тешевка", "у семи ветров" - также не бессмысленный, глупый звук, как и для меня...
Гарик, сука, черт (с) - ты удивительный! Возможно, самое феноменальное, что случалось в российском рок-н-ролле.

Иногда так хочется вернуться в ту волнительную, непредсказуемую, светленькую жизнь, когда все было впервые и едва ли не каждый день случалось маленькое непредвиденное чудо – так еще недавно, наверное, и пары лет не прошло. Хочется вернуться даже не к тем, то ли нечаянно потерянным, то ли с любопытством обглоданным до прозрачных огрызков, в которых уже все семечки выявлены наружу, людям; не к тем обескураживающим и воодушевляющим своей сказкообразностью событиям; хочется вернуть то свое нежное и удивленно-восторженное мировоззрение. Тогда жизнь кипела, звенела, хрустела и билась, и все и вправду случалось впервые, все изумляло и окрыляло, порождало массу восклицательных «как?», «почему?», «зачем?»; удача – как будто весь мир орал, борясь за мое счастье и провозглашая его, поражение – мир становился серым, гадким, несправедливым, никак не желающим принимать меня в свою необъяснимую игру без правил; это была странная, корявая, нестройная, с перебоями, резкими скачками и затянтыми паузами, но неизменно воодушевленная мелодия, которая незаметно обратилась в ровную гладь красивой и размеренной музыки, какую умеют писать только самоуверенные и нацеленные на твердую победу профессионалы.

Тогда вокруг толкалось устрашающе много необыкновенных людей – откуда их столько бралось на сухой квадратный метр с невыносимыми талантами, добродетелями, познаниями?! И в каждом, в каждом, совершенно в каждом уютно теплилась Тайна, которую неудержимо хотелось разгадать и немного от нее себе присвоить. Каждый совершал загадочные, необъяснимые и полубожественные поступки, играючи зачеркивал одно и возрождал другое, восхищал, удивлял, оскорблял и придавал сил, а мне хотелось выть и кричать, как они могут, как это могло произойти, почему, зачем, за что, неужели навсегда, бывает ли такое начало, возможен ли такой конец?.. А теперь и спрашивать тошно, потому что давно разгадана определенная программа человеческих действий, где нет места потусторонности и загадочности, как уверенной концепции тоже нет – все поступают одинаково, с небольшими словесными вариациями; просто делают так, и, действительно, могут делать так, и, действительно, иначе нельзя, а бывает, что за блистательным началом ничего не следует, а вернее всего, что за ярким фасадом никакой тайны нет, ее не существует в принципе.

( Read more... )

То и дело натыкаюсь в журналах у друзей на описания их животрепещущих, искрометных и подозрительных снов. Я феерией устрашающих погонь, внезапных смертей и слезоточивых страстей в своих сновидениях похвастаться не могу - все больше перебиваюсь незапоминаемой бытовухой. Но уже второй раз за не очень большой промежуток времени мне снится тематический сон, который меня безумно раздражает: там я убиваю человека, как Родион Раскольников, из интереса. Во-первых, из интереса к волнительному осознанию полной повинности моей прихоти огромной человеческой жизни. Во-вторых, из интереса, смогу ли я замести следы так, чтоб ни одна живая душа не заподозрила меня. И если месяц назад я попросту выстрелила в лоб - какого-то черта - актрисы Милы Йовович, то сегодняшней ночью порезала такой вертящейся пилой с зубчиками на куски семилетнюю девочку Алену (бог знает, что за девочка - лицо незнакомое, явно из наичернейшей бездны бессознательного).
Это что, мать вашу, за подсознание такое с дурацкими шуточками?! Кто ему позволял отправляться в такие кровожадные прогулки? Теперь вот даже спать опасаюсь идти, хотя неожиданно сильно хочется.

Томный красавец, неугомонная сплетница, благодарный слушатель нашего с Алей radio retro live, порой - пивная шлюха, иногда - хороший и внимательный друг, нелепый ревнивец, артистичный юморист и просто милый, родной, частичка веселого и доброго Задонска Егор Анатольевич, он же Конь, он же Лошадь, он же Кобыла, он же еще куча минутных прозвищ... В нем странным образом соседствуют ровная житейская мудрость и трогательная, почти детская глупость. Он беспрерывно ест и никогда не толстеет. Он умудряется напиться за пять секунд, незаметно и сильно, а потом приносит дважды за вечер воду в мусорных ведрах с видом несравненного благодетеля, еще и ругается, когда я ее ворчливо выливаю; или, попытавшись пнуть в темноте кошку, теряет в ночных кустах кед и топает по октябрьской сырости с босой ногой, сняв еще и носок, чтоб тот не протерся. Он уже который год обещает на мне жениться и жить вместе в двухэтажном элитном стойле; как только я отворачиваюсь, обещает это же Альке, а потом клоунски мечется между нами, разозленными его мужицким враньем. Пообщавшись с ним наедине, я за полчаса узнаю о себе миллион неожиданных подробностей, потому что Егорка с кропотливостью увлеченного коллекционера собирает и сохраняет в памяти мельчайшие городские сплетенки.
В начале нашего знакомства мы друг друга сторонились: я считала Егора феерическим идиотом, он меня недолюбливал, поскольку я со всеми наравне цокала ему вслед и пела "оттолкнул тот конь наши берега-а-а". Но в какой-то момент крепко сдружились, кажется, именно на почве равноценной любви к сериалу "Солдаты". А теперь вот Егорушку самого забрали в армию, и очень сильно за него болит душа: он относится к тому редкому человеческому типу, которому всегда хочется, черт знает отчего, посильнее врезать (даже мне, заядлой пацифистке, иногда), и он вечно ходит с припухшими от очередной встречи с каким-нибудь задонским гопником губами, отчетливо напоминая Анджелину Джоли.
Совесть мучает, что не попала ни на проводы его, ни на День рождения. А как это - приезжать в Задонск и не писать Коню "Приходи!", не скармливать ему, вечно голодному, последние остатки обеда, не уговаривать его, стеснительного, выпить хотя бы чаю, и не стоять в ночи на улице, обмениваясь фразочками "А я вот слышала, что она...", "Да нет, Лен, тебе все неправильно рассказали!"?!

Обычно я не размещаю в своем жж рекламу, но для такого человека, как Моника, всегда готова сделать исключение. Именно эта во всех отношениях чудесная особа фотографирует меня с сиськами, сигаретами, Денисом и пьяную. И теперь она решила выдвинуть свои фотографии (а именно те две фотографии, которые перекрутили мне все внутренности и вдохновили даже на написание семистраничного рассказа) на конкурс на Яндексе.
Люди русские, не будьте извергами, проголосуйте за юного фотографа с заметным вкусом!


http://fotki.yandex.ru/users/pavlova-photography/view/114357/?page=1
http://fotki.yandex.ru/users/pavlova-photography/view/114358/?page=1

От болезненного безделья я совершаю иногда необъяснимые поступки: однажды, например, нашла в контакте страницу бывшего мужика певицы Максим, которому посвящено легендарное восклицание "Знаешь ли ты?!" (она, правда, все равно оказалась закрытой), бывает, вступаю в желчные поединки в комментариях к каким-либо сообществам, позавчера читала подробные статьи о Чикатило, Пичужкине и Головкине-Фишере, подумывая, берут ли в серийные маньяки людей с несмешными фамилиями; а вчера очутилась на сайте екатеринбургского художника Павла Лаптева.
Может быть, вам его рабсоты покажутся плоским плакатным творчеством, сумбурными криками умалишенного парнишки, умеющего неплохо рисовать, эпатажем ради эпатажа и той убогой кучей дерьма, которую принято называть современным искусством, казалось бы, только потому, что это куча дерьма. Но включите саундтреком, например, Dolphin "Без нас" или "R'n'b" - и картины заиграют иначе.
Я думала, выступления Дельфина уже невозможно углубить и сделать объемнее пронзительными. Но вот в тандеме с Павлом Лаптевым удалось родить нечто совершенно новое, абсолютное, жестокое, больное, униженное, оскорбленное, но предельно гармоничное. Потому что художник Лаптев - потерянный, забитый жизнью ребенок, который видит мрак и переживает его так, что заполняет большим темным пятном едва ли не все мироздание, и от этого еще отчаяннее сстрадает. А кто Дельфин? Несчастный, ломкий подросток, наивно и обидчиво воюющий с несправедливым, корявым миром. И теперь каждый концерт Дельфина - это обескураживающий звук, обескураживающие слова и обескураживающий видеоряд.


( Мои любимые картины )







Остальные работы Лаптева здесь

Ну а вот и настала пора для поздравления самого драгоценного, незаменимого и любимого человека на этой планете - моей мамы.
Может быть, потому что каждая девочка долгое время видит перед собой единственный ясный образец того, во что ей бы следовало обратиться с годами, в лице матери, а может, потому что она действительно выглядит так, словно вспорхнула легко со страницы опрятного модного журнала, но мама всегда мне казалась идеалом верной, несомненной, классической книжной и киношной женственности. Такая мягкая, кроткая, добродушная, внимательная, вежливая и как будто слегка испуганная, она при необходимости оказывается стальной, самоуверенной, и я не знаю, сколько нервов пришлось потратить, а какой неизмеримой внутренней силой надо было обладать, чтоб с достоинством пройти через те не самые приятные моменты, что выпадали ей в жизни. Крошечная, хрупенькая, но внутри живет тот самый стойкий оловянный солдатик - и это то восхитительное женское умение быть действительно робким и беспомощным созданием, но уметь побеждать трудности с фантастическим героизмом.
Она доводит меня до обморока своей элегантностью. Мне бы уметь находить такие изящные винтажные платьица, а после аккуратно носить их и не видеть никаких потерь. Она умеет всегда быть подчеркнутой красавицей, а я боюсь, что меня в ее возрасте никак не хватит на походы к парикмахеру по расписанию, ежеутреннюю зарядку и многочасовой маникюр, если уж я сейчас ленюсь тратить на это свое время. Также я никогда не сумею быть такой незлобивой, внимательной и чуткой к миру, к людям: она же везде найдет себе полугениального шизофреника, который ей с легкостью расскажет о всех своих случившихся и грядущих изобретениях, а она все внимательно выслушает, восторженно заохает, заулыбается, задаст тысячу проникновенных вопросов - и он, конечно, окажется потрясающим человеком, просто немного не таким, и она несомненно найдет в нем огромное количесвто вопиюще очаровательных качеств. Мужчины, даже шизофреники, не дураки: они знают, какими женщиными восторгаться. Добрыми и интересующимися. Поэтому всегда мать будет приносить в дом цветы, шоколад, глазированные сырки, нитки жемчуга, истории о жизни Ленина или любопытные подробности крестовых походов - ей всегда будет интересно открывать все, что на душе, потому что ей всегда будет интересно это слушать.
Нам, конечно, сложно вместе: она разговорчивая и смешливая, а я замкнутая и не люблю гулять с ней часами по лесу, обсматривая каждый особенно окрашенный осенью лист, подыскивая в голове название весело чирикающей над нами птичкой. Она все что-то неугомонно ищет, читает, изучает, но непременно желает обсудить, а я почему-то не отвечаю ответным рвением. Она такая восторженная, даже шумная иногда, когда слишком чувствительно ее новая мысль заденет, а мне все хочется молчать о своем. И тем не менее, она моя удивительная, мудрая, искренняя, благородная и сильная, красивая мама, и я всегда молчу - но только потому, что это не обсуждается, потому, что не придумано еще слов, чтоб такое без надутой пошлости обсуждать - как сильно, беззаветно и бесконечно благодарно я люблю ее!

Сейчас я, как кряхтящая сварливо по своей буйной молодости старушонка, злопыхаю на нынешнюю молодежь, совершенно избалованную всеми этими супермодными примочками. Мало того, что у каждой кнопки уже в начальной школе есть мобильный телефон, что дарует им чуть больше свободы передвижения, так еще и сайт "в контакте" полон соблазнительных фотографий с вытянутой руки семиклассниц. Как удобно: зашел на страницу - и знаешь, с кем, когда и чего. А культура женских сплетен отчего-то действительно загибается. Помню, как и я, и мои подруги, с волнением изворачивались, но находили необходимую нам информацию любым доступным способом, расположенным вне интернета; сейчас мы ценим то, как с появлением различных социальных сетей стало легче выуживать тоненькие новости, но умудряемся пользоваться технологическими наворотами вполне себе тихо, не привлекая лишних свидетелей.
Приходит мне вчера в контакте сообщение от неизвестной мне девицы: "Лен, скажи, а вы расстались?". Не получив ответа, бросила вдогонку: "Ответь, это очень важно!". А я сидела, науськиваемая друзьями, и размышляла: не ответить - мудро, ответить и поссориться - весело. И все никак не могла понять, почему данный вопрос мне кажется настолько бестактным и возмущает внутри что-то сильно-сильно женское? А теперь осенило: ей, чертовке, лень даже кнопочками пощелкать, почитать стену, вызвать историю статусов, изучить фотографии, зайти по ссылке в жж, наконец - беспроигрышные премилые варианты быть всегда в курсе! Но нет, вместо этих чудных способов держать руку на пульсе, она идет на нелепый мужской пролом, попутно уверяя: "Да мы знакомы: просто ты меня не знаешь, а я-то тебя да!". Прелестно: я, конечно, давно догадываюсь о наличии пары-тройки подобных вот "знакомых", да и у меня, чего греха таить, тоже имеются таковые и в контакте, и в жж - однако разве не говорит нам та самая культура сплетен, что подобные знакомые могут только догадываться, а никак не твердо знать, о существовании пристальной интернет-слежки.
Нет, а может быть, она еще надевает продранный под мышкой бабушкин халат, ложится калачом посреди своей кровати, отправляет смс: "Приезжай! Я соскучилась!", - заветный Он приезжает, но не просто жарит ее так, как любой прыщавый работник Макдональдса с вечно разъезжающейся ширинкой не работает со своей картошкой-фри, а еще и привозит с собой вино, цветы, роскошные комплименты, горячечные признания в любви, наконец, достает из кармана кольцо, делает предложение руки и сердца и живет с ней до конца дней ее или своих, тут по усмотрению природы? Девочки! Ну ай-фоны ай-фонами, контакты контактами, а все же легко и просто ничего в этой жизни не дается, особенно мужчины. Неужели самим не противно от подобных лени, глупости и хамства? Неужели не кажется нелогичным: ждать счастья, но не шевелить для этого ни единым своим пальцем?

И я, конечно, не писала бы об этом здесь столь открыто и бессердечно, но у меня температура 39,4, а в таком состоянии неизменно хочется разбить о чью-нибудь голову пару граненых стаканов. Хотя бы виртуально.

Давайте, заводите гуд своих "Говорова, опять Набоков?" и "Ты понимаешь, что твои посты уже никто не читает?". Я вижу, что не читают; а теперь все, судя по последним комментариям и даже по отсутствию оных там, где они могли бы появляться, вообще ищут здесь только сисек, неудобно прикрывшихся томиком Набокова. Но я пишу о книгах, концертах и фильмах не для того, чтоб поиграть красиво фактами своих пристрастий, я хочу поделиться бледными искорками тех слишком быстро и грустно прогорающих впечатлений - как знать, вдруг кто-то все же подожжется о них, и в мире станет одним согретым восторгом зрителем, слушателем, читателем больше. Так что не читайте моих постов - но вы читайте Набокова, он действительно впечатляющий, великолепный, удивительный, совершенный, и я даже для удобства поделила свое восхищение на проглоченные проникновенно тома.( 4 том )

Она всегда была немного в сторонке: коричневые пуговки отстраненных глаз, носик, приопущенный вниз, и из крошечных губок - "утя", когда верхняя заезжает вытянуто на нижнюю, и общее ее меланхоличное выражение приобретало оттенок еще большей печали, отчего иногда мама говорила, что Маша - это Иа-Иа. И она всегда была такой вот тихой, скромной: улыбалась нежно, но немного виновато, мол, вы не рассердитесь, если я с вами тут немного поиграю?
Она родилась, а мне было два года, а сестре ее - три, и мы, конечно же, уже не помним, как возились рядом с Машиной кроваткой, пока ей приходилось ставить кассеты "Ласкового мая", чтоб убедить заснуть. Зато я помню многое другое: мы занавешивали толстым пледом пианино у нас в квартире, и получался уютный, правда, тесный домик, а Маша топотала где-то вокруг, гремя металлическим чайником, отданным мне когда-то для игры из кухни, приговаривая "Ведьма варила купяток": то есть она была по детскому сценарию ведьмой, а почему кУпяток - бог его знает; у нее вообще часто путались, то появлялись неожиданно, то куда-то пропадали, буквы: споря с жаром, во что будем играть, мы всегда кидали в мамину круглую зимнюю шапку клочки записочек с названиями предполагаемых игр и тянули их по очереди, так вот в Машиных всегда было написано: "сесЪть Лялин кекс" или "бссейн"; а еще мы толкали дверь в комнату моего брата, когда к нему приходили друзья, и убегали прятаться в другие комнаты, если нас, любопытствующих, замечали: очень было обидно, когда взрослые мальчики о чем-то таинственно и односложно говорили в коридоре, а на нас, мелких и замеревших в восхищении, не обращали ровно никакого внимания. И были показы мод в доме у Васильевых, и дома из пышных диванных подушек, и невыносимый бардак на Дне рождения любой из нас, и письма Гарри Поттеру, и качающееся бревно в Битцевском парке, и каждогодний первомайский пикник там же, и ушедшая в народ ее фраза, сказанная по поводу неподеленного красного платья для Барби: "Мой подарок - хочу и заберу!" - столько всего, что вспоминать подробно боюсь, потому что уже давно пора собираться в институт, но это было, и его было так много, и это бесценные воспоминания из счастливейшего детства, которое целиком неотрывно связано с Васильевыми, с Машей: даже когда их не было рядом, они как будто бы были.
А теперь она студентка филфака, умопомрачительно фотографируется, всегда занята какими-то общественными делами и все такая же тихая, чуть-чуть как будто виноватая, с опущенными глазками и черт знает, какими бешеными скорпионьими страстями внутри!

Такая, знаете ли, жизнь: вставать со старческим кряхтением, до красноты потирая глаза, рано утром, пить кофе с острым привкусом горечи, жаловаться обиженно на подгоняющий существование мороз или на излишнюю жару, торопиться по срочным, незапоминаемым делам, ужинать, смотреть любимый, ненавязчивый сериал, проверять однообразную почту, нарисовать пару кривых граффити в контакте, где вместо собаки неожиданно получится кусок ливерной колбасы, и погасить свет до новых заунывных жалоб.  А промежуточной ночью видеть сны, где все иначе, где витает дымчатая магия, где те, кто далеко, приятно рядом, а те, кто рядом противно, почти никак не обозначены, где место ежевечерней почты занимает всего один разговор, разом вместивший в себя правильнейшие слова на свете, а фотографию в социальной сети – прекрасное, манящее, улыбчивое лицо.

Такая жизнь: придумывать себе с новыми минутами все сужающиеся и сужающиеся рамки. Он слишком популярен, он не обратит на меня внимания; она слишком невинна, и я ее испорчу. И так увлеченно вытачиваем бессонными ночами и прожеванными днями эту раму, что папа Карло со своим Буратино облился бы лавой пламенной зависти, подгоняем ее под себя и прилежно втискиваемся, а потом каким-то странным образом, оказывается, натянули на другого. И добро бы, они выточены были из «не хочет», «не хочется» - из этих слов можно оправданно наваять что угодно, а вернее сказать, абсолютный ноль, потому что «не хочу» - и дело закрыто, и ни один камень этим сухим понятием с места не сдвинуть, но тут-то такая вакханалия идей, и ни одной подтвердившейся, между прочим.

Такая жизнь: связана из жестких «должен» и «не должен». Я должен обзавестись семьей в ближайшие пару лет, я не должна не звонить ему никогда. Столько всего должны, что страх берет: когда успели наодалживать только? Вроде бы так тихо и незаметно существовали! Успели лишь появиться, а впереди маячит смерть, и, действительно, все, что точно, несомненно должны: родиться и умереть – тут никак не поспоришь. А что между – разве не мерцающий подарок, неоцененный шанс, собранный из минутных, робко проплывающих мимо? Вот, где могло бы с широченным русским размахом разгуляться отложенное в темный угол ночного подсознания «хочу», и сверкать, и гореть, и хохотать, но куда ж мы его дели? Было вроде где-то между обязанностью и удобством, но еще столько мысленной рухляди сверху оказалось понакидано, что уже и не найдешь так просто!

 

( Такая жизнь - удобная )

 

И вот последние три дня я занималась только тем, что обливала горячими слезами трубку мобильного телефона, составляла изощренные километровые сообщения в контакте, выворачивалась словами, как умею, в аське; отвечала там на вопросы "Зачем?", "Как ты могла?" и "Почему так резко?"; я металась в поисках хоть сколь-нибудь объемных фраз, которые могли бы вместить в себя ту хрупкую, исключительно чувствительную материю; я нашла приблизительное объяснение для того сумбурного, что назвала разнородными устремлениями, унизительной скукой, нехваткой необходимой любви; но я так и не смогла найти весомого буквенного обоснования тому, как можно отказаться от дорогого и потрясающего человека, если это доставляет мучительную острую боль, но ты не знаешь, чем дорастить свой недоразвитый отросток до его совершенного, буйного чувства. Да, вторую уже осень мы расстаемся под крикливую задумчивость Animal ДжаZ, и вторую уже осень в голове настойчиво крутятся строчки из небезызвестной песни: "Когда свобода стоит той единственной любви", только тогда я привязывала ту дорого выкупленную свободу ему, а теперь вот - себе, - и мне начинает уже казаться, что жизнь моя носится по заколдованному кругу. Но вот вам разница, которую я могу назвать и некоторой обидой: почему же он два года назад, равнодушно объявляя мне в застывшую от напряжения трубку "Можешь выкинуть ключи от моей квартиры", не задумался, что это будет слишком резко и несправедливо, что вообще это может сделать со мной, некрепкой, непредупрежденной пока судьбой восемнадцатилетней дурочкой? Почему, черт возьми, никто со мной так растерянно не мямлил, когда холодно уходил?! Если бы я тогда знала о существовании подобной премилой возможности, я бы тоже, наверное, звонила с вопросами: "Зачем же так резко?" и напрашивалась бы на виноватые словесные ласки! Как же мне после такого не убедиться, что только милосердные, заботливые и страдальческие женщины еще держат в равновесии этот грубый мир?

P.S. Не думайте, пожалуйста, что у меня новая ноябрьская депрессия, которая побуждает острую ненависть ко всему живому и бессмысленные вопросы в адрес предательски незаинтересованной во мне вселенной. Нет, я только учусь радоваться первому снегу, и пока неплохо получается, но сейчас, когда он едва выпал, и хрустящий запах его слился с общей осенней сыростью, и это родило непередаваемую мокрую свежесть, которая то ли приятно колется надвигающимся Новым годом, то ли благоухает мартовским предвкушением повсеместного веселого таяния, так неудержимо хочется в мирный, воздушно благостный Задонск, а теперь еще долго будет нельзя. И это все равно оказывается довлеющей над многими радостями печальной проблемой, а не очередная профанация глобальной паники в виде свиного гриппа (уж извините). Впрочем, если желаете, могу и про грипп.

( Свиной грипп )

Именно таких исполнителей, как Александр  Ф. Скляр, нужно называть звездами, и никого больше. Вот он стоит, освещенный вспышками прожекторов, невысокий, чуть сутулый, смешно суетливый, в длиннополом синем сюртуке с огромной брошью, в лакированных штиблетах и с изысканной серой шляпой набекрень на блистающей лысине - как будто только что выбежал из кофейни времен НЭПа; он начисто лишен пафоса многолетней популярности - он простой, легкий, смешливый, и кажется, не концерт слушаешь, а заливисто разговариваешь о заманчивых бескрайних морях и прекрасных женщинах; у него нет снисходительных слов и ободряющих выкриков - он каждую песню предваряет подробным, доверительным рассказом о том, что она значит; он не скачет игриво по сцене, но в каждом движении виден потрясающий Артист, когда он нежно изгибается со своей черной гитарой, когда вскидывает плавно рукой, исполняя романс Вертинского, когда то улыбается задорно, то хмурится печально, когда хрупко и нервозно танцует; он счастлив не тем, что его обожают, а тем, что он стоит на этой сцене - и неудержимо хочется поверить ему, когда в финале он произносит: "Для вас сегодня играли, трудились и отдыхали, веселились вместе с вами...", - и начинает представлять свою потрясающе харизматичную и тепло заводную команду. И все же он выходит на сцену с полным сознанием собственного великолепия, и его спокойное, непоказное осознание царя в себе только завораживает. Мне кажется, это особенный признак красивого мужчины - боже, он карикатурно некрасив с кошмарно толстыми губами, неправильной формы носом, торчащими ушами и крохотным телом, но, когда глубоким, выразительным голосом затягивает неспешную песню, когда уверенно и игриво ласкает струны гитары, когда выводит пронзительный диалог в многоцветной песне, замечаешь, что никого красивее и интереснее в жизни не видела! Как не видела, чтоб кому-то еще зал так дружно и смятенно, впитав в себя его мощные, брутальные рассказы о моряцкой свободе и трагедиях мужчины с горячим сердцем, апплодировал. Я, серьезно, отбила себе ладони, захлебываясь от звенящего восторга. В нем же живет вся лучшая Россия, которую мы стараемся истребить, но погубить ее попросту невозможно: несгибаемые люди, которые и в счастье, и в горести готовы пойти до самого болезненного края, живые и неистовые - и все это так ясно, четко, поразительно в Скляре. Вот это талант, это артист, это звезда.

Когда я была совсем маленькой и непонятливой, я, разумеется, влюблялась только в тех, кому любовь моя совершенно не требовалась для абсолютной гармонии. И мне тогда казалось, что им, нелюбящим, должно быть, потрясающе повезло в этой жизни: пока я превозмогаю тягостность бесконечных сомнений и обид, они существуют легко, спокойно, без нервов и печальных мыслей. И, конечно, они так незаметно уходят: просто скажет "Я тебя не люблю", и заживет той же неспешной жизнью, не избегая теней прошлого, не просыпаясь с удушением от одиночества, не мечтая постоянно очнуться от мерзкого сна и получить новый звонок с известием, что все было шуткой и ничего не меняется, прежнее счастье смирно водворяется на место, только удвоившись - это,казалосьбы, такая жуткая природная несправедливость, тебя предали, растоптали, и пошли дальше набирать высоту в одиночестве, пока ты тут корчишься в пустоте. Я тут, видите ли, умираю от унижения и попрания светлых надежд, это я продираюсь сквозь серые дни неведения и безысходности, это я живу, обливаясь слезами, невозвратимым прошлым, а он где-то веселиться, улыбается, мечтает и не пьет ради успокоения, а главное, уже, наверное, и не помнит, что бывала такая девочка по имени Лена и чего-то даже хотела от него, сложного и лишнего. И кто бы мне тогда сумел объяснить, что не уходят без груза сомнений и воспоминаний!
Мне невероятно сложно представить, что не существует уже того давнего, красивого, солнечного нашего: пластмассовые ведра воды, чай из громадных кружек, оранжевой и голубой, посредине ночи, неторопливое курение под звездами с дрожью прохладной темноты, и я не могу уже чесать его бороду, чтоб он откидывал назад голову, морща подбородок, как довольный райски кот, и он не будет мокрыми губами выдувать на моем животе непристойный такой звук, и уже никогда не станет носить меня в море на руках, а я никогда не буду кормить его в Япошке имбирем с рук. Мне некому отправить смс "Я тебя люблю" и позвонить, чтоб рассказать, что за моим окном кротко вьется первый московский снег. Я не знаю, как могут еще существовать эти улицы, если мы не пройдем по ним рядом. Как вырвать целый округлившийся, запертый в последней точке мир долгого и простого счастья, отодрать от себя большую историю? И не могу объяснить при помощи скудных, мертвых слов, почему мне, дрянной дурехе, важнее призрачные поиски против всего серьезного, огромного, самоотверженного, что он готов мне отдать. И воспоминания, оказывается, путаются и колятся точно так же, до слез, как и когда оставляли меня, только жаль до безумия теперь уже не себя, а того, кто остался наедине со своим оглохшим неверием в решительный конец. Абсолютно те же тоска, безысходность, муть и мука, только придавленные еще сверху ужасающей ответственности за случившееся предательство. А спокойной уверенности и легкомыслия, ожидаемых и вызывавших зависть, нет и в помине, и снова чудовищно и обидно, и кажется, что так не должно быть, что это неправильно и несправедливо! Только бы сказать: "Давай, как раньше", - но сейчас я лучше, чем когда-либо знаю, потому что увидела сама, что "раньше" уже давно и безнадежно пропало до того, как я обратила его в тягостные воспоминания.

На первый взгляд, все выглядит так, будто мир выпихнул меня из своей круговерти, и я отчего-то появляюсь в самых любопытных местах чаще и чаще в гордом одночестве: на Дельфине одна, на Animal джаz одна, на диско одна - однако это никак не назовешь тем, что я никому не нужна, или мне никто не нужен, или глухим осенним унынием, когда командная жизнь распадается мелкой моросью. Это может быть, напротив, проявлением лучшей гармонии: если вы желаете - я могу быть рядом, а нет - я не расстроюсь и получу удовольствие наедине с собой. Однако, когда все подвели меня в посещении премьеры шестой "пилы", которую я, замерев, страстно ждала ровно год, я, было, решила приуныть. А потом все же собралась сходить впервые в жизни в кинотеатр одна, и это оказалось не так срашно, хотя бы потому, что "Пила" - фильм не ужасный, как многие дилетанты привыкли думать, а просто противный, но я видала много чего по ту сторону экранов и гораздо противнее. И жаль было, что никого нет рядом, только в одном кадре: когда повисла на экране куколка Джигсоу в трогательных красных сапожках, обшитых пайетками - ну прямо звезда дискотеки 80-х - и остро захотелось с кем-нибудь над ними посмеяться. Зато в конце фильма я уже готова была зайтись в крике, и не в паническом, а восторженном: пусть "Пила" обращается в нудную коммерцию все сильнее и сильнее, однако завораживающего стиля тошнотворной философии она не теряет.
Я люблю кровоточащие фильмы, но я пока еще не видела своего самого страшного: глупые ужастики вроде "Звонка" и "Крика" бессмысленны и смешны, и я даже в детстве находила во Фредди Крюгере бездну юмора - а вот хладнокровные триллеры, где против воли начинаешь сердцем болеть за судьбу бесчеловечного маньяка, всегда отчего-то леденят. Для этого нужно не только уметь пугать эпизодами, но создать выразительный, загадочный, притягательный образ. И если бы не блистательный Тобин Белл, "Пила" никогда не стала бы такой упоительной легендой о беспощадном убийце с собственным, сумасшедшим, пониманием благородства. Убив Джона Крамера в финале третьей части, они утратили ту спокойную уверенность в непобедимости и объяснимости, и предусмотрительно, пусть и натужно, всегда возвращают его в виде воспоминаний. "Пила" стала продолжительной коммерческой суматохой, утратившей насмешливую загадку и поразительное умение математически точно выверять эпизоды, убийства, героев, мысли, слова, поступки. Это уже не хитроумный паззл и эстетствующая философия мстительного убийства, а кровавое месиво, но что-то в этом все же есть. В конце концов, им мастерски удалось пройти ясный и агрессивный путь от арт-хаусного "Цени свою жизнь" до планетарно масштабного "Цени жизнь ближнего своего".

• Тот, кто не ценит свою жизнь, не достоин самой жизни.
• Доверься мне, правила просты, но их нарушение чревато смертью
• Будь внимателен, ключ к спасению в твоих руках
• Не помогай им, они сами должны себе помочь
• Не убивай их, а реабилитируй....ставь под испытание....если они пройдут испытание, то станут другими людьми
• Все взаимосвязано, все отдельные части ведут к главному
• Все должно быть продумано до мельчайших деталей.....если ты знаешь ход мыслей человека, сюрпризов не будет
• Все сводится к одному правилу: чтобы научиться ценить свою жизнь, нужно лично познать смерть

Оказалось, и это еще не конец игры. Может быть, смешная глупость, а все же я рада, что не исчезнет пока традиционный уже лозунг: "If it's Helloween, it must be SAW".

Это воздушное, легкое, мирное строится всегда так мучительно долго, возвышаясь, опадая и обрастая новыми укромными подробностями - пять мечтательных и мятущихся лет мы кропотливо собирали, складывали, разрушали и снова начинали не с нуля, но с низенького подросткового уровня, переходя во все более теплую ровность - и почему-то так несправедливо может быть разодрано в клочья за один короткий миг. Теперь ту минуту сложно изловить, помня только ощущение стремительного исподнего вихря, который вдруг повернул все в неузнаваемое положение и показал, как есть, а не было или будет, скомкав чрезмерно очаровательные детали: то ли он впервые возмутился: "Зачем ты мне это рассказываешь? Мне неинтересно!", - а я зависла с недовыплеснутыми восторгами о любимой детской книге в сжавшемся горле, то ли он впервые грозно обиделся, когда не могла говорить с ним по телефону из-за рокота концертной музыки, то ли он впервые назвал лживой и эгоистичной сукой. Оказалось, так легко и незаметно мы разбиваем - люди, которые утверждают, что хотят всегда "гореть", а на самом деле хотят быть всегда любимыми самими собой и в довольствии, и в страдании. Это криво прорисованное глобальное всегда нас губит, загоняя в безвыходное положение той особенности, которую мы сами, ради удобного оправдания, называем изысканной, хотя она есть всего лишь особенность человеческой недоразвитости.
( Read more... )

И, когда в тридцать с лишним лет стану с отчаянием искать отца для долгожданной дочери, всю глухую многолетнюю тоску я свалю на сегодняшний вечер.

Как же сладко они хотят быть хорошими девочками, влипая намертво в неоновый образ воздушного ангела. Они выпивают по бокалу шампанского на Новый год и на День рождения - чаще и больше они представляют тягостным алкоголизмом. Они не подвластны вредным привычкам, видя их неизбежной дорогой к мрачному разврату. Они визгливо закрывают свои изогнутые ушки при слове "жопа", отчетливо воображая ругань подзаборных бродяг. Они стыдятся грязи и делают все, чтоб она на них не налипла, зато самозабвенно ходят босиком по весенним лужам и пишут об этом плохо срифомованные стихи, заменяя "счастье" "солнцем", а "любовь" - "небом". Они вообще из каждого пустого мгновения готовы извлекать неподъемную гору романтизма, принимая поминутно самые изнеженные позы, как будто прямо сейчас, вот в это мгновение, их готовы сфотографировать. О, как они боятся выпасть из правил игры в безгрешную принцессу, как страшно сплоховать нечаянно и перестать быть святой! Образ "хорошей девочки" не терпит и сомнительной соринки из мира грубых, пятнистых людей.

Как отчаянно они желают казаться плохими девочками. Они с удовольствием рассказывают, с кем трахались вчера в туалете так, будто речь идет о неизбежном и вполне понятном отходе ко сну. Все их мужчины на одну ночь и совсем ненужные, а очень страшно влюбиться, ступив на дорожку скучной правильности. Они пьют помногу и с животным смаком: не ради удовольствия, не ради внутреннего освобождения от гложущих проблем, но ради пьянства. Они набивают на лопатках татуировки в виде черепов, прокалывают самые непредсказуемые места и просят катать их в машине на бешеной скорости. Они с толковым презрением рассуждают о рутине и хохочут: "Семейная жизнь не для меня!". Они уходят из дома и кочуют от одного мимолетного пристанища в другое, заранее выкидывая из карманов необходимые привязанным к вещественному миру людям предметы. Думают, когда перестанут казаться независимыми стервами, легко сравнимыми с ветром в пустыне или неуловимыми кошками дешевыми песенками, земная жизнь прервется, и оттого как будто готовы умереть хоть в следующем году. На все они отвечают "по хуй", и им по хуй всегда, кроме того, что может внезапно показаться, словно им не по хуй. "Плохие девочки" обязаны быстро и коротко жить, а еще быстрее и короче задумываться. Мудрствуют пусть скучные домохозяйки.

( Black or white )